Сергей Варшавчик (warsh) wrote,
Сергей Варшавчик
warsh

«Друг семьи Трифоновых». Часть 1-я

                      
                       © из семейного архива

28 марта исполняется 30 лет со дня смерти известного писателя Юрия Трифонова.

Дочь писателя, моя троюродная сестра, Ольга Тангян (в девичестве Трифонова), ныне живущая в Дюссельдорфе (Германия), написала очерк «Друг семьи Трифоновых».

В центре повествования — судьба Клавдии Михайловны Бабаевой (1901–1989), друга матери Трифонова по Акмолинскому лагерю. Она опекала семью писателя после смерти его жены Нины Нелиной в 1966 году. Очерк сопровождается неизданными записями Бабаевой о жизни в лагере, написанными в 1975 году по просьбе Юрия Трифонова для его работы.


Третья бабушка

Почему я называла ее Клавочкой? Она ведь годилась мне в бабушки. Так и было, она была моей бабушкой, третьей по счету. Нас сблизили наши несчастья. Моя мать, певица Большого театра Нина Нелина умерла в 1966 году. А она потеряла всю семью во время сталинского террора.

Мы нашли друг в друге то, чего нам обеим не хватало. Я стала для нее почти внучкой, а она для меня — почти мамой и бабушкой в одном лице. Я не могла обращаться к ней по имени отчеству — Клавдия Михайловна. Не могла называть ее бабушкой, поскольку мы не были родственниками. Так она стала для меня Клавочкой. От нее я часто слышала народную мудрость: «Кто сироту или вдову обидит, того Бог накажет».

Клавдия Михайловна Бабаева была другом моей бабушки по отцовской линии Евгении Абрамовны Лурье-Трифоновой. В 1930е годы их сослали в лагерь как жен «врагов народа». В лагере Клава возглавляла пошивочный цех, помогая перешивать вещи всем, кто в этом нуждался. В том числе, моей бабушке Жене. С тех пор началась их дружба, которая позднее распространилась и на меня.

До сих пор помню сцену, когда я впервые увидела ее в своем доме на 2-й Песчаной улице. Это произошло вскоре после смерти мамы. Мне было 14 лет. В декабре 1966 года мы ездили с отцом в Болгарию, откуда я вернулась влюбленная в его друга — журналиста Вырбана: красивого, высокого, седого, с голубыми глазами.

В такой момент безнадежной влюбленности я вернулась из школы домой и застала там пожилую, крупную женщину в очках. Она сидела за кухонным столом и курила папиросы «Беломор». Видимо, в тот момент я так остро нуждалась в советчике и собеседнике, что сразу поведала ей о своей любви. Она внимательно меня выслушала, но потом вдруг громко расхохоталась басом. Подобная реакция на мою любовь, которая казалась вполне серьезной, меня озадачила. Я удивленно на нее посмотрела. Что смешного? Но ее смех был настолько искренним и добродушным, что я к ней сразу расположилась.

                      
                       © А.Тангян

К.Бабаева. Красная Пахра, 1976 год

Когда я спрашивала Клавочку, что ей запомнилось из наших первых встреч, она говорила про мой поход в театр с подругой Ирой Гинзбург. Отец уехал в командировку и попросил Клаву несколько дней побыть со мной. Однажды вечером я пошла в театр, откуда вернулась расстроенная, заперлась в ванной и там плакала. Клаве стало меня жалко: она подумала, что это из-за смерти мамы. Потом выяснилось, что причина моего горя состояла в ином: в театре моя подруга все время болтала с другой девочкой, а на меня — ноль внимания. Когда отец вернулся домой, Клавочка рассказала ему о происшедшем.

Эту историю, как и многие другие, взятые из собственной жизни или рассказанные разными людьми, Юрий Трифонов вставил позже в одну из своих «московских» повестей [«Другая жизнь»]:

Иринка пришла около двенадцати, мрачная, ни слова не говоря, пробежала в свою комнату, ужинать отказалась: «Болит голова!» Ольга Васильевна заглянула через четверть часа: девчонка плакала. Захлестнуло жалостью. Обнимала дочь, гладила, успокаивала и сама едва сдерживалась. А затихнув, Иринка рассказала неожиданное: Даша, оказывается, пригласила в театр еще одну девочку и весь вечер разговаривала с нею, а не с Иринкой. В антракте гуляли под руку вдвоем, а Иринка была как посторонняя. И шептались о чем-то секретно. Иринка так огорчилась, что после театра убежала не попрощавшись. Ольга Васильевна была поражена. Ведь так любила отца! А страдает из-за дрянной девчонки, притворщицы.

Когда мы с Клавой подружились, она в схожих ситуациях говорила мне: «Пусть это будет последним несчастьем в твоей жизни!» А много позже: «У тебя сейчас лучший возраст для женщины — тридцать лет. Эти годы я провела в лагере в тяжелых условиях».

После таких слов я начинала по-другому смотреть на свои неурядицы. Все казалось незначительным по сравнению с тем, что перенесла она — долгие годы в лагере, потерю близких. Единственное, чему я не смогла у нее научиться, это относиться к своим переживаниям легко. Только она могла так сказать: «За восемь лет, которые я провела в лагере, ко мне все хорошо относились». Или: «В лагере я встретила много хороших людей».

Как выяснилось позже, Клавочка появилась в нашем доме по просьбе моей бабушки Жени. Первое время после смерти мамы отец был угнетен, не мог работать, не мог ни на чем сосредоточиться. Бабушка Женя была обеспокоена состоянием сына. Сама она была занята воспитанием внуков, детей дочери Татьяны. Жила с ними постоянно в Москве и летом на даче в Серебряном Бору. Она обратилась за помощью к Клавдии Михайловне: «Поезжайте с Юрой и Олей на дачу, поживите с ними летом на Красной Пахре».

Недостроенный дом на Красной Пахре был куплен моими родителями в 1964 году. Мама приложила много сил, чтобы его достроить. У нас появился просторный дом с террасой. Перед террасой мама разбила сад: посадила грядки с клубникой, по бокам высадила кусты со смородиной. Но воспользоваться своими трудами и пожить в этом раю она не успела. Благоустроив нашу жизнь, мама умерла. Вышло буквально так, как гласит пословица: «Дом построил — смерть пришла».

Отец был глубоко подавлен ее смертью [«В грибную осень»]:

Только нет, нет, нет. Нет ни в ванной, ни в прихожей. Нет на даче. Там темные комнаты, все закрыто, на этой проклятой даче, по деревянному крыльцу льет дождь. Нет нигде. Нигде, нигде.

Он не мог оставаться на даче один, хотя иногда приезжал туда встретиться с друзьями. Рядом через забор жил его старый друг — детский писатель Иосиф Дик, который любил выпить и поухаживать за девушками. Рассказывали, что отец начал с ним выпивать, иногда в окнах дачи мелькали женщины. Однако работа у него не шла, и поэтому он старался больше ездить в командировки [«Путешествие»]:

Надо было уехать. Все равно куда, все равно как, самолетом, пароходом, на лошади, на самосвале — уехать немедленно.

Но тут в нашу жизнь вошла Клавочка. Она стала добрым хранителем нашей дачи. Жизнь чудесным образом вернулась в свое русло. У нас ежедневно в установленное время появились завтраки, обеды, ужины. Отец мог спокойно работать в своем кабинете на втором этаже. К нему приходили гости, некоторые из них оставались ночевать. Они всегда находили в нашем доме уют и вкусное угощение.

В свободное время Клава сидела на просторной веранде с окнами в сад и читала, шила или раскладывала пасьянс. Она все делала с удовольствием. Как-то раз она сказала мне, что в жизни человека бывают периоды духовного подъема и вдохновения, когда его душа открывается и наполняется радостью. Такие периоды наступают во время влюбленности, после рождения ребенка. Короткие моменты счастья. Клавочка говорила, что, живя с нами, она впервые после ареста мужа, лагеря и гибели сына вновь испытала такое состояние.

                      
                       © фото из семейного архива

Ю.Трифонов, К.Бабаева и О.Трифонова (в замужестве Тангян), Красная Пахра, 1969 год.

Клава восхищалась всем, что делал отец, которого она называла «Юрочкой», а в разговоре с другими «наш Юрочка». Их сближала общая нелюбовь к Сталину и общая любовь к старой Москве. Они могли часами рассказывать друг другу о старых московских бульварах и переулках. У Трифонова в повестях появились «дерюгинские переулки» (клавина девичья фамилия была Дерюгина). Она много рассказывала отцу о 30х годах.

Клавочка часто вспоминала в разговорах Сталина, но просила отца не упоминать его каждый раз в своих произведениях. Рассказывала мне:

— Юрочка вышел из своего кабинета совсем бледный. Я ему говорю: «Бросьте писать о 30-х годах. Хватит себя мучить». А он отвечает: «Я не могу, не могу об этом не писать». Вот какой наш Юрочка! — добавляла она торжествующе. — Другие молчали, а он не мог!

Время, которое отец провел на даче с Клавой, явилось для него очень плодотворным. Им были написаны «московские» повести, шла работа над романом о 37-м годе, часть которого стала потом «Домом на набережной» (1976), а другая — посмертно изданным неоконченным романом «Исчезновение» (1988). Была написана большая часть романа «Старик»(1978).

Отец находился с Клавой на даче в то беспокойное лето 1972 года, когда Москва мучилась от дымной мглы. Описанием этой апокалиптической жары начинается повесть «Дом на набережной»:

В один из нестерпимо жарких августовских дней 1972 года — Москва тем летом задыхалась от зноя и дымной мглы ... Глебов заехал в мебельный магазин в новом районе, у черта на рогах, возле Коптевского рынка, и там случилась странная история. Он встретил приятеля допотопных времен. И забыл, как его зовут.

Это описание перекликается с мистическим началом другого «московского» романа — «Мастера и Маргариты» М.Булгакова. Тоже московская жара и неожиданная встреча, возымевшая роковые последствия. В самом названии первой главы романа Булгакова уже звучало предостережение «Никогда не разговаривайте с неизвестными». И далее:

«Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина...»

Душное лето 1972 года служило рамой, в которую были помещены исторические события и следующего романа Трифонова «Старик»:

Чугун давил, леса горели, Москва гибла в удушье, задыхалась от сизой, пепельной, бурой, красноватой, черной — в разные часы дня разного цвета — мглы, заполнявшей улицы и дома медленно текущим, стелящимся, как туман или как ядовитый газ, облаком. Запах гари проникал всюду, спастись было нельзя, обмелели озера, река обнажила камни, едва сочилась вода из кранов, птицы не пели; жизнь подошла к концу на этой планете, убиваемой солнцем.5
Жара и дымная мгла служили метафорой смутного, беспокойного времени. Они создавали тревожную и загадочную атмосферу, предваряя грядущие события и появление героев Трифонова: Глебова с его сомнительной моралью («Дом на набережной») и Павла Евграфовича («Старик»), пытавшегося разобраться в своем противоречивом революционном прошлом.


В то время, когда на Москву надвинулась дымная мгла и отец с Клавой были на даче, я находилась в Коктебеле. Но Клава и там продолжала меня опекать.

У меня сохранилось ее письмо с Красной Пахры:

Август, 1972 г.

Олька, дорогая моя!

Сегодня получила твое письмо. Если бы ты знала, какая жарища в Москве: 30–33 градуса. Где-то под Каширой горит торф и лес. И дым не только над Пахрой, но и над Москвой. Юра сегодня приехал, говорит, что всю ночь не спал.

Вы с Ниной нос особенно не задирайте, а то останетесь при пиковом интересе. Я чувствую себя лучше. Скучновато только, что сердиться не на кого и ворчать тоже.

Видела вчера Сережу Дика. Возмужал, повзрослел, такой интересный. Дик не налюбуется им.
Вот и все мои дела. Завидую, что едите фрукты и больше ничему.

Целую тебя и Нину. Желаю успеха в пляжных делах.

К.


                      
                       © фото из семейного архива

Ю.Трифонов с матерью Е.Лурье-Трифоновой, Красная Пахра, 1972.

Отношение к людям у Клавы было избирательным. Например, она недолюбливала А.Твардовского. По ее мнению, тот держался «высокомерно и чванливо». Приходил к Трифонову требовательно, отрывал от работы, требовал выпивку. А отец настолько его уважал, что все ему позволял. Это не нравилось Клавочке.

Она рассказывала мне:

Пришел однажды Твардовский, когда Юры не было дома. И говорит: «Мы тут с Юрием Валентиновичем в прошлый раз не допили бутылку, и она в кабинете осталась. Сходите и поищите». Я ответила, что без Юрия Валентиновича не хожу в его кабинет. Пусть он сам сходит и возьмет. Твардовский не постеснялся, поднялся наверх. Ходил, ходил, ничего не нашел, спустился.

Другой раз Твардовский пришел, когда Юры опять не было дома, но была Евгения Абрамовна. Мы пошли провожать его до калитки. Он так свысока посмотрел на Евгению Абрамовну и спросил: «Кто это?» Я ответила: «Это мать Юрия Валентиновича».



Один раз поэт пришел к нам в таком нетрезвом состоянии, что не удержался на ногах и просто рухнул у нас во дворе. Отца дома не было, а мы с Клавочкой были не в силах его поднять: он был крупным мужчиной. Тогда мы обратились за помощью к его супруге Марии Илларионовне. Удивительное дело! Невысокая, скромная и малоразговорчивая женщина имела на него поразительное влияние. Как только Твардовский ее увидел, он без посторонней помощи встал и послушно пошел за ней к своему дому.

Отец не раз повторял Клаве, что очень уважал Твардовского как поэта и испытывал к нему благодарность за публикацию в журнале «Новый мир» своего первого романа «Студенты» (1951). Конечно, Клава тоже отдавала ему дань уважения как поэту и общественному деятелю. Она часто вспоминала его слова о том, что Хрущев — «государственный муж». Известно, какую роль сыграл Хрущев в реабилитации жертв сталинских репрессий.

Ко второй жене отца Алле Павловне Пастуховой она относилась критически и говорила: «Алла не умеет любить. Чтобы тебя любили, надо самой уметь любить». Я уже знала, что для Клавочки означало «умение любить». Это значило следовать за мужем, рисковать жизнью, не бояться опасностей, идти за него в лагерь. А Алла Павловна очень дорожила своей независимостью и работой редактора в Политиздате. Она даже не съезжалась с отцом, а жила в своей квартире на метро «Аэропорт».

С другой стороны, Клава могла расположиться к случайным знакомым. Например, она вступала в беседы с нашими рабочими, которые время от времени появлялись на даче. Так она говорила:
—Николай, ну зачем ты пьешь? Ты ведь хороший мастер, а так портишь свою жизнь.

Жизнь Николая носила циклический характер: заработок — запой — безденежье — кража — тюрьма. Его все в своей жизни устраивало, и он искренне недоумевал: —То есть как? Зачем же работать, если не пить?

В мою жизнь Клава внесла равновесие, нарушаемое семейными конфликтами. Когда мы с Клавочкой подружились, еще были живы родители мамы — Полина Мамичева и художник Амшей Нюренберг. Их и без того непростые отношения с семьей Трифоновых переросли после смерти мамы в непримиримую вражду. Они обвинили моего отца в смерти своей дочери. Бабушка Евгения Лурье-Трифонова и тетка Татьяна Трифонова встали на защиту отца, считая его безупречным и высокоморальным человеком, а моих стариков — скандалистами и мещанами. Когда я общалась с той или с другой стороной, то сразу попадала в линию этих напряженных отношений, в меня летели искры.

Клава рассказывала:

— Трифоновы не любили твою маму. Она была невыдержанная, могла наговорить чего угодно и обидеть их. Хорошо, что у тебя не мамин характер, — добавляла она.

В другой раз она сказала:

— Трифоновы не любили твоих стариков. Евгения Абрамовна смеялась над Нюренбергом, когда он говорил ей: «Я вам подарю натюрморт. Знаете, что такое натюр-морт? Это — мертвая природа». Как будто Евгения Абрамовна не знала, что такое натюрморт! Трифоновы были очень культурные люди!

Бабушка Полина открыто, не стесняя себя в выражениях, ругала отца. Казалось, она только и ждала моего появления, чтобы напасть на него. Дед Нюренберг иногда пытался ее урезонить, прибегая при этом даже к французским выражениям: «Il ne faut pas» [не надо - фр.]. Иногда, однако, тоже поддерживал супругу в нападках на зятя. Я же сразу взрывалась. Часто мои посещения бабушки с дедушкой заканчивались тем, что я уходила от них, громко хлопнув дверью, чем вызывала бурное любопытство соседей.

С бабушкой Женей ситуация была иная. В семье профессиональных революционеров Трифоновых было не принято повышать голос и говорить в лицо неприятные вещи. Сказывалась вошедшая в кровь политкорректность, привычка к конспиративной сдержанности. Кроме того, всячески давалось понять, что Трифоновы были выше бытовых интересов и заботились лишь об общем благе.

И, если необходимо, могли отдать свою последнюю рубашку ближнему. В силу семейного конфликта это не распространялось на родственников моей мамы и на меня. С их стороны я постоянно замечала безмолвное осуждение и неодобрение всего, что я делала и говорила. При этом главная причина крылась не во мне, а в маминой семье.

Иногда в мой адрес отпускались такие ремарки: «Ну, Олька умеет устроиться». Под этим подразумевалось, что мамины родственники воспитывали меня такой же хваткой и хитрой, как они сами. Или, досадуя на безалаберную щедрость моей мамы, скорбно восклицали: «Даже не знаем, что тебе подарить на день рождения. У тебя уже все есть». По отношению к отцовской семье мама часто применяла выражения «ханжество» и «притворство». Из-за сложных отношений с мамой и ее родственниками Трифоновы и со мной держали дистанцию.

После смерти мамы бабушка Женя часто повторяла мне, что теперь я стала «маленькой хозяйкой большого дома». С одной стороны, мне льстила параллель с Джеком Лондоном, тем более что я занималась американской литературой. С другой стороны (это я осознала позже), из этого высказывания следовало, что ее помощь будет ограниченной. Мне рано пришлось взять на себя хозяйственные обязанности по нашему «большому» дому.

С Клавочкой все было иначе. Она не осуждала и не морализировала. Поэтому с ней всегда было легко. Она создавала именно то, чего мне не хватало — душевное равновесие. С ней я могла поговорить обо всем, о чем говорят в моем возрасте девочки с мамой: о подругах, нарядах, женихах. У нее не было предрассудков относительно возраста или положения человека. Было только «хорошее» и «плохое». И тут ей интуиция не изменяла.

Клавино сердце сумело вместить в себя не только своих лагерных подруг, но и их детей и даже внуков. Она умела дружить с молодыми. Не читала нам нотации за невыученный урок, не порицала за дерзкие выходки. Они ей были понятны даже в старости. Любила с нами пошутить и посмеяться.

Мне нравились рассказы Клавочки о моей маме и о бабушке — Полине Мамичевой. В них были доброжелательность и чувство юмора. Не было нарочитого осуждения и предвзятости. Отцу же было тяжело вспоминать маму. Иногда он только коротко говорил по тому или иному поводу: «Нина делала так».

Рассказы Клавочки о маме восполняли для меня информационный вакуум:

— Один раз я была на Песчаной у Трифоновых. Там же находился в тот момент и Юра. Оказывается, он поссорился на Верхней Масловке с Ниной и был изгнан из дома. Проводил время, лежа на кровати. Наверное, тосковал. Вдруг звонок в дверь и в комнату, не раздеваясь ворвалась Нина со свертком на руках. Это была ты, завернутая в пеленки. Нина бросила кулек на руки растерявшемуся отцу. И со словами «Забирай своего ребенка! Можешь стирать его грязные пеленки!» развернулась и ушла в театр на репетицию. Мы с Евгенией Абрамовной оторопели, но были довольны, что нам тебя дали, и стали в тебя играть. Когда Юра женился на Нине, он стал смелее. До этого он был очень застенчивым. Нина сделала из него человека. То, что нужно. А то он был бы такой же тюфяк, как все Трифоновы.

                      
                       © М.Васильев

К.Бабаева и Ю.Трифонов, Красная Пахра, 1976 год.

Однажды моя бабушка Полина пригласила Клавочку перешить на свой размер мамино концертное платье. После первой встречи-примерки разразился скандал, и бабушка Полина стала в ярости отдирать все нитки, приметанные Клавочкой. С тех пор она называла Клаву «кундепщицей» (производное от неизвестного мне глагола «кундепать»).

Бабушка Полина была скорой на расправу. Кроме того, у нее был очень колоритный русский язык. Справедливости ради следовало признать, что Клава была добросовестной, но не превосходной портнихой. Сама Клавочка не обижалась на такую характеристику, а лишь смеялась, рассказывая мне об этом инциденте.

Эту давнюю историю я обнаружила в преображенном виде в повести Трифонова «Долгое прощание»:

В доме жила уже несколько дней Тамара Игнатьевна... Эта тихая, длинная старуха с несчастной судьбой — все ее близкие, муж и дети, погибли кто где — хотя прописана была постоянно в Александрове, в ста километрах, но подолгу жила в Москве у сестер... Была она домашняя портниха, неважная, теща говорила — «кундепщица», выучилась, чтоб хоть чем-то жить и часто оставалась неделями у вовсе чужих людей. Теща свою Тамару не жаловала... под разными предлогами старалась от сестринского пребывания и ее услуг отделываться. Предлог чаще всего был такой — боязнь штрафа. За то, что ночует без прописки.

В действительности бабушка Полина благосклонно относилась к нашей дружбе. Каждый раз перед моим отъездом на дачу, она спрашивала меня: «Ты едешь туда с этой... портнихой?» И удовлетворенно кивала, услышав мой ответ.

                      
                       © фото из семейного архива

В.Бабаев и К.Бабаева, 1920 год.

Жизнь в три эпохи

Клава гордилась тем, что застала три эпохи — монархическую, социалистическую и период перестройки. На мой вопрос, какая эпоха казалась ей самой лучшей, она без сомнений отвечала: «Монархическая».

Клавдия Михайловна Бабаева родилась в 1901 году в Москве в семье хлебозаводчика. Ее отец — Михаил Дерюгин имел собственную пекарню в Останкино, где трудились наемные работники. Мать помогала мужу и воспитывала четырех детей. Она рано отдала Клавдию в богатую купеческую семью бабушки и дедушки, которые жили на Солянке. Из-за этого Клавдии всегда казалось, что мать недостаточно любила ее. У бабушки с дедушкой она жила в достатке и посещала одну из лучших столичных гимназий, но тосковала по дому. Клавдия с детства хорошо знала старую Москву. Она даже хотела о ней написать, но так и не собралась это сделать.

В молодости Клавдия была худой, длинноногой, черноволосой и черноглазой. Трудно было узнать в пожилой, полной, седой женщине бывшую озорную девчонку. Только своенравный характер и заразительный смех иногда об этом напоминали. В детстве она бегала и лазила по заборам, как мальчишки. Те дразнили ее:

Худа, как палка,
Черна, как галка,
Увы, весталка,
Тебя мне жалко.


К Клавдии рано стали свататься женихи. Из-за несчастной любви к ней один из работников пекарни отца даже пытался отравиться. Другой кавалер упорно за ней ухаживал, но ей не нравился. Был скучным и вялым. Однажды он нагнулся, чтобы поцеловать ей руку и долго ее не отпускал. Рядом лежала книга, и Клавдия от нетерпения ударила его книгой по склоненной голове. Это был непроизвольный обидный жест. Она даже в старости сокрушалась, зачем так огорчила человека.

Клавдия вышла замуж в 18 лет. Хотелось пораньше уйти из дома, где ей не хватало внимания. Хотя обиды не показывала — «фасон держала». Но замуж вышла по большой любви — влюбилась в красивого комиссара Виталия Бабаева.

Родителям не нравился жених-коммунист. Однако отец сказал матери: «Если мы ей запретим, то она нас не послушает и убежит из дома. Пусть лучше выходит замуж». На свадьбе отец танцевал с дочерью, и она видела, что у него в глазах стояли слезы. Он чувствовал, что жизнь дочери сложится несчастливо, но не смог помешать этому.

Во время Гражданской войны Клавдия ездила с мужем по стране в холодных поездах, иногда под пулями. Шла борьба с белополяками, Бабаев был назначен комиссаром бронепоезда. «Раньше не так любили мужей, как сейчас! — говорила она c пафосом. — Мы отправлялись с ними скитаться, шли на фронт. Рисковали жизнью, не боялись опасностей!» Все выглядело так романтично. Даже убийца семьи Романовых, знакомый ее мужа, казался им героем, избавителем народа от самодержавия.

После Гражданской войны Бабаев демобилизовался. За два года окончил Институт черной металлургии и пошел на хозяйственную работу. Когда в 1932 году Серго Орджоникидзе возглавил Наркомат тяжелой промышленности, он назначил Бабаева одним из своих заместителей, поручив ему руководство cиндикатом металлургии. Сам Серго имел ранг министра, его помощники были в рангах замминистра.

По рассказам Клавдии, Бабаев происходил из семьи старообрядцев, которые «были особенно тверды духом». Он многого добился благодаря своему упорству. К тому же был одним из немногих комиссаров, кто имел высшее образование. Все это способствовало его служебному росту. Клава рассказывала, что муж ходил на работу в военной форме. С подчиненными был строг, те его побаивались.

В начале 1930-х годов жизнь семьи Бабаевых, наконец, вошла в нормальное русло. У них родился сын, которого в честь отца тоже назвали Виталием. Семья получила большую квартиру в центре Москвы, дачу в Серебряном бору. Карьера Бабаева складывалась успешно. Серго доверял ему и часто посылал за границу: Бабаев ездил перенимать опыт производства стали в Европу. Во время Гражданской войны в Испании Бабаева послали туда с тайной миссией, что должно было храниться в секрете даже от собственной жены. Она случайно обнаружила фотографию, на которой муж был снят в Испании.

Виталий был интересный мужчина и нравился женщинам. Клавдия с гордостью говорила, что он был похож на французского артиста Жана Марэ. И показывала фото высокого элегантного мужчины с интересным мужественным лицом. Она называла его «аристократом», хотя тот происходил из пролетарской среды.

Мне был известен вкус Виталия: тому нравились полные брюнетки со стройными, длинными ногами. Клавдия была именно такой брюнеткой. Однажды она решила похудеть и долго мучилась, голодала. Когда муж вернулся из командировки и увидел на вокзале похудевшую жену, он спросил ее: «Что ты с собой сделала? Фигура осталась прежней, а личико стало с кулачок». В общем, не одобрил стремления жены приобрести тонкий силуэт. Больше Клавдия не истощала себя ненужными диетами.

Мне казалось, что подобное сочетание — полную фигуру плюс худые ноги — найти непросто. Но, по клавиным рассказам, Виталий находил женщин в своем стиле. В молодости она даже страдала от его измен. Даже уходила к матери. Если бы у нее была благополучная жизнь, она была бы менее снисходительной. Но пережитое сделало ее другой. И в старости она могла спокойно сказать:
— Хорошо, что он в жизни имел хоть немного удовольствия. Он так мало прожил. Всего 38 лет!

Клавдия рассказывала, что Бабаев был убежденным сталинцем. И что это постепенно раздражало ее все сильнее и сильнее. Утро в их доме начиналось с того, что муж, бреясь в ванной, включал на всю мощь радио с восхвалениями Сталина. Проходя мимо, Клавочка как бы невзначай выдергивала шнур из розетки, чем злила своего мужа. Но тот включал радио заново. Иногда он обижался и говорил ей, что она уже с утра испортила ему настроение.

                      
                       © фото из семейного архива

В.Бабаев и К.Бабаева, 1930-е.

Бабаев неоднократно повторял ей: — На первом месте у меня — партия, на втором — Сталин, а на третьем — семья.

Однажды муж критически отозвался о капиталистах-эксплуататорах, к которым причислил и ее отца. На что Клавдия кинула ему с вызовом: «Мой отец к 40 годам уже два дома построил, а ты все никак коммунизм не построишь!» И демонстративно вышла из комнаты.

Начавшиеся в 1937 году повальные аресты старых большевиков и показательные процессы не могли не затронуть семью Бабаевых. Они чувствовали, что тучи над ними начали сгущаться. Политические репрессии набирали ход. Стало особенно тревожно, когда сам Серго Орджоникидзе вызвал неудовольствие Сталина, пытаясь защитить работников своего Министерства от необоснованных арестов.

Бабаев верно оценивал надвигающуюся опасность. На одном из последних снимков Клавдия с мужем и сыном сидели на лавке в парке. Камера зафиксировала их недолгое семейное счастье. Бабаев, только что вернувшийся из заграничной командировки, сказал ей тогда: — Не нужны мне ни Лондон, ни Париж. Вот так бы всю жизнь сидел, чтобы с одной стороны — ты, а с другой — сын.

Клавдия вспоминала: — Мы с мужем были в театре. Мужа кто-то отозвал в сторону, и я увидела, как он побледнел. Он мне сразу ничего не объяснил, сказал только, чтобы ехала домой. Уже дома я узнала, что Серго внезапно скончался. Думали, что его отравили. Так все были потрясены, и никто не верил в естественную смерть Серго...

Похожая сцена произошла в доме другого помощника Серго Орджоникидзе — Анатолия Семушкина. Бабаевы были близко знакомы с семьей Семушкиных. Со слов его жены Анны, Клавдия рассказывала, как тот пришел домой, сообщил о смерти Серго и заперся в ванной. Вскоре жена услышала грохот, попыталась открыть дверь ванной, но не смогла. Оказалось, что мужу в ванной стало плохо, и он упал в обморок. После этого он долго болел.

Такое же сообщение принес в свою семью и мой дед — ответственный партийный работник Валентин Трифонов. Он хорошо знал Серго со времен Гражданской войны. Высоко ценил его честность и бескомпромиссность. Для него смерть Серго тоже выглядела, как знамение.

Из повести Юрия Трифонова «Исчезновение»:

Через полчаса он приехал, вошел в шубе и в шапке в столовую. Лицо у него было серое, какое-то слепое, ни на кого не глядя, он сказал: — Серго умер.

Бабушка вскрикнула. Все остальные молча смотрели на отца. Он повторил: — Серго умер. Четыре часа назад. Сказали, будто от паралича сердца.

Горика впервые в жизни болезненно и мгновенно, как током, пронизало сострадание, но не к умершему Серго, а к отцу, который показался Горику вдруг старым, слабым. И к бабушке, она плакала, не стыдясь слез, и к дяде Мише, который как-то отчужденно застыл на диване и долго, в то время как все разговаривали, молча глядел в окно. Было непонятное и пугающее в том, как подействовала на всех смерть Серго.


Поговаривали, что Серго отравили, хотя на самом деле он застрелился, попав в немилость к Сталину. Его жена Зина сама позвонила Сталину в Кунцево с этим сообщением, сказав при этом убийственные слова: «Серго умер так же, как Надя». Тоже был затравлен Сталиным и тоже застрелился, как Надежда Аллилуева. Официальной причиной смерти был объявлен инфаркт.

Рассказывая мне о смерти Серго, Клавдия всегда настаивала на том, что он был отравлен, а не застрелился. Она лично присутствовала на его похоронах и «не видела никаких следов». А какие следы могли быть видны от выстрела в сердце? В 30-е годы происходило много самоубийств по политическим причинам, но их старались затушевывать. В те годы самоубийство считалось либо проявлением малодушия, либо предательством по отношению к партии.

После смерти Орджоникидзе началась чистка в подведомственном ему министерстве тяжелой промышленности. В 1937 году Виталия Бабаева арестовали. Много раз передавала мне Клавочка свои последние слова мужу перед тем, как его увели от нее навсегда: — Вот тебе твоя партия, вот тебе твой Сталин. Только твоя семья будет тебя ждать.

Насколько мне известно, Бабаев ничего уже не возразил. Он стоял молча, у него было «бледное, мертвое» лицо. Не знаю, нужно ли было так напутствовать мужа перед его «исчезновением», как выразился Юрий Трифонов.

Продолжение
Tags: Тангян, Трифонов, мемуар, трагедии ХХ века
Subscribe
promo warsh september 8, 2012 14:52 33
Buy for 500 tokens
    (с) warsh Посетить Париж и не побывать на Эйфелевой башне, это всё равно, что познакомиться с девушкой и... не потанцевать с ней.     (с) Анна Варшавчик Ничего удивительного, что встреча со всемирной достопримечательностью окрылила меня.     (с) warsh…
Comments for this post were disabled by the author