Сергей Варшавчик (warsh) wrote,
Сергей Варшавчик
warsh

Categories:

«Друг семьи Трифоновых». Часть 2-я

                      
                       © из семейного архива

К.Бабаева, 1930-е.

Долгие годы Клавдия строила различные догадки относительно причин ареста мужа. Одной из причин, по ее мнению, мог явиться отказ Бабаева принять подарок от Лаврентия Берии, когда тот только собирался на службу в Москву.

Из рассказа Клавдии:
Однажды к нам в дверь позвонили. Я открыла и увидела человека с ящиком. Он сказал, что этот ящик нужно оставить для товарища Бабаева. Когда муж вернулся, я показала ему ящик. Он удивился, немного приоткрыл его и увидел, что это был ящик с шампанским. Тогда он сказал, что знает, кто ему его прислал — Берия, который приехал в Москву и добивался здесь металла для какого-то строительства. Бабаев дождался понедельника и попросил своего шофера отвезти ящик с шампанским в гостиницу «Москва» и отдать товарищу Берия. Я предупреждала его, что для грузин это ужасное оскорбление — не принять их дар. Но Бабаев был возмущен и сказал, что если ему будет нужно, он сам купит себе бутылку шампанского. Это был то ли 1936, то ли 1937 год. Я в лагере часто вспоминала этот случай. Мне казалось, что Берия не простил мужу эпизод с шампанским.


Действительно, Берия был очень мстителен. Возможно, это было одной из причин ареста Бабаева, но не главной. Судьба всех помощников Серго Орджоникидзе сложилась одинаковым образом. Были посажены или расстреляны более 100 директоров металлургических заводов. Такая же участь постигла и многих главных инженеров. Обвинения были выдвинуты стандартные: вредительство, шпионаж в пользу иностранных разведок, террористические заговоры.

Вскоре Бабаев, Семушкин и многие другие, а также мой дед Валентин Трифонов были арестованы и расстреляны, а их жены оказались в одном лагере. Со временем Клавдия встретила там жен и всех остальных заместителей Серго.

Когда арестовали Клавочку и следователь предложил ей подписать отречение от Бабаева как «врага народа», она отказалась. Хотя утверждала, что это ничего не меняло: — Те, кто отказывались от своих мужей, и те, кто не отказывались, — все встретились потом в одном лагере, — утверждала она.

Но это было не совсем так. Те, кто отрекались от своих мужей, получали в худшем случае пять лет, а те, кто не отрекался, или «любимые жены» изменников Родины, как они себя именовали, автоматически получали восемь лет. Но все же этим женщинам удалось сохранить лицо. И впоследствии им не было стыдно. А ведь было искушение: откажешься от мужа — не арестуют... Самое страшное было оставлять на произвол судьбы маленьких детей.

В АЛЖИРе (Акмолинском лагере жен изменников родины, расположенном в Казахстане) Клавдия провела восемь лет. Моя бабушка Женя отсидела такой же срок за своего мужа — донского казака, члена партии с 1904 года, героя Революции и Гражданской войны Валентина Трифонова. При аресте моя бабушка Женя тоже не подписала отречение от мужа, оставив двух детей-подростков Юрия и Татьяну на попечении своей матери, старого большевика Татьяны Словатинской.

Трифонов намекал Клаве на то, что Словатинская уговаривала дочь отречься от мужа ради детей. Но та не могла так поступить. В повести «Исчезновение» был описан похожий эпизод:
«Коля бы тебя не похвалил. Ты должна спасать детей. А то, что ты подпишешь какую-то бумажку, это сущая чепуха, вздор, Коля поймет, все поймут». Но Лиза не смогла ... Игорь думает: она не смогла стать другой. Превратиться в другого человека.

Труд заключенных женщин в АЛЖИРе старались использовать рационально. Моя бабушка Женя закончила Тимирязевскую академию и по настоянию мужа стала зоотехником. Муж был старше ее на 16 лет и являлся в семье непререкаемым авторитетом. Ему казалось, что профессия зоотехника необходима для построения нового общества. В лагере эта специальность ей действительно пригодилась — моя бабушка отвечала за разведение овец в колхозах. Работа ей даже нравилась. Плохо было то, что ее перебрасывали с одного участка на другой. Только она привыкала к одному месту и людям, как ее переводили в другой лагерь.

У бабушки Жени была склонность к литературе, но в выборе профессии она прислушалась к мнению мужа. Ее мать Словатинская даже в детстве насмешливо называла ее «поэтессой». Как ни странно, в лагере ее способности окрепли и развились. Она писала много ироничных стихов для стенной газеты, которую выпускали в лагере. Писала веселые истории для детей. Старалась не терять оптимизма и поддерживать его в других. Некоторые стихи моей бабушки знали все узницы АЛЖИРа. В частности, эти строки:

Точка двадцать шестая
Скоро будет пустая.
Вопрос жен
Почти разрешен.


                      
                       © из семейного архива

В.Бабаев-младший, 1937

У Клавдии работа была стационарная, на одном месте. Она организовала бригаду по пошиву одежды, изготовлению одеял и прочих необходимых в лагере вещей. Клавдия говорила мне:
— Я — интеллигентный человек. Но в силу обстоятельств была вынуждена жить без дома, работать портнихой, обшивать людей за деньги. Я сидела в одном лагере с бандитами. А иногда голод был такой сильный, что я даже воровала еду...

Так Клава, коренная москвичка, окончившая столичную гимназию, жена крупного начальника стала портнихой. Просто она немного умела шить в юности, позже это умение ей пригодилось. Вернувшись из лагеря в Москву, долгое время не имея прописки, работы и пенсии, она была вынуждена подрабатывать шитьем.

О ее сыне Виталии я знала немного. Знала, что он прекрасно играл в теннис и был очень ласковый. Знала, что сама Клава была строга с сыном, а отец — нет. Иногда она просила мужа: «Виталий, поговори с сыном строго». Он обещал: «Да, да». «Но, — говорила Клава, — я никогда не знала, разговаривал он с ним или нет». В лагере Клавочка получала от сына письма, где он писал, что «целует следы ее ног». Обычно он называл отца просто В. (Виталий), а в одном письме написал: «Когда я вырасту, я буду, как мой отец!» Эту фразу замазали тушью.

Но женщины в лагере уже научились выходить из положения и сумели прочитать ей эти слова, приложив письмо к горящей лампе. Виталий окончил школу и сразу пошел в военкомат. Его как сына репрессированных родителей отправили в штрафной батальон, где он вскоре погиб. Я думала, глядя на его фото: «За что пострадал этот юноша с доброй клавиной улыбкой?»

Когда Клава узнала о гибели сына, она пролежала несколько дней на нарах лицом к стене, ни с кем не разговаривая. Несмотря на строгие правила в зоне, к ней проявили участие, ее не принуждали выходить на работу.

Уже в Москве один друг Клавы говорил ей, что на всех людях, прошедших тюрьму и лагерь, лежал какой-то отпечаток. Одни сломались, другие потеряли достоинство, третьи замкнулись в себе, некоторые сошли с ума. А на Клавдии лагерь не оставил никаких следов: ни во внешности, ни в характере. Клавочка считала, что причиной этому являлось ее «неучастие во всех грязных делах».

Она говорила мне:

— Это потому, что я не спала ни с начальством, ни с охраной, ни на кого не доносила, никого не предавала, не кривила душой.



Клава не роптала на судьбу, только удивлялась, почему на ее долю выпала такая тяжелая жизнь. Часто повторяла мне: «У меня плохая жизнь». Хотелось ее утешить, и я иногда говорила: «Я напишу о тебе. Я тебя так люблю». Она посмеивалась: «Где имение — где наводнение». Не знаю, насколько она мне верила, но ей было приятно слышать мои слова.

В семье Трифоновых

Моя бабушка Женя вернулась из лагеря в Москву в 1946 году, на год раньше Клавы. Она получила разрешение на проживание в Москве вместе с матерью Татьяной Словатинской и детьми — Юрием и Татьяной. Помог старый друг Словатинской — «всесоюзный староста» Михаил Калинин.

Драматичная сцена встречи матери с сыном была описана Трифоновым в романе «Время и место»:

В начале сорок шестого года к Антипову приехала мать, которой он не видел восемь лет. Когда они расстались, ему было двенадцать, он был толстенький, кудрявый, дома ходил в бархатных, коротких штанах, очков не носил, хотя был близорук, в классе сидел за первой партой, указательным пальцем часто оттягивал кожу возле угла левого глаза, отчего глаз сощуривался и видел немного лучше.

А теперь Антипову было двадцать, он был студент второго курса, худой, с широкими костлявым плечами, носил очки в некрасивой красно-коричневой оправе, про которую сестра говорила, что она «тараканьего цвета», дома ходил в чем попало, в обносках лыжного костюма из ржавой фланели, в стариковских шлепанцах, и когда в десять часов вечера мать позвонила в квартиру на шестом этаже незнакомого дома — во время ее отсутствия дети переселились из прежней квартиры сюда на окраину, — и с колотящимся сердцем прислушивалась к шлепающим шагам в коридоре, которые показались шагами старика, испугалась, о старике никто в письмах ничего не писал.

И вдруг дверь, щелкнув замком, отворилась, она увидела в полутемном коридоре высокую очкастую фигуру мужчины, отшатнулась и ахнула: «Шурка?» — а Антипов увидел маленькую женщину в ватнике, в платке, с чемоданчиком, сиротливо обшитом холстом, возле ее ног на полу, секунду глядел на женщину молча, потом протянул руки и сказал: «Мама?» И в их слабых вскриках прозвучал вопросительный тон, но не потому, что не узнали друг друга, хотя не узнать было немудрено, а потому, что мгновенным порывом было спросить: как было то? Как это? И как все за эти восемь лет? И можно ли, боже мой, наконец, в самом-то деле, можно ли верить глазам, рукам и губам? Мать почувствовала, что от сына пахнет табаком, а сын заметил, что лицо и одежда матери пропитаны паровозной гарью.


Когда Клава в 1947 году вернулась в Москву, то из родных у нее оставались только мать и брат. Муж был расстрелян, сын и второй брат погибли на войне. Сестра умерла от болезни. Она не получила ни пенсии, ни права проживания в Москве. И, не имея официального разрешения, поселилась в коммунальной квартире с матерью.

До реабилитации в 1956 году, когда Клава получила отдельную комнату и пенсию, она была вынуждена скитаться по знакомым, нигде не задерживаясь подолгу. У своей матери Клава жила только короткое время, опасаясь доносов со стороны соседей. Те были в курсе ее нелегального положения и могли в любой момент сообщить в милицию, что обернулось бы высылкой из Москвы или даже новым сроком. Именно тогда она сблизилась с семьей Трифоновых. Их дружба с моей бабушкой Женей продолжалась вплоть до смерти бабушки в 1975 году. Из чувства солидарности Трифоновы много лет предоставляли ей кров как в Москве, так и на даче в Серебряном бору.

Клава так долго жила у Трифоновых, что моя тетка Татьяна даже начала считать ее своей дальней родственницей.

— Дом Трифоновых был моим прибежищем, — говорила мне Клава.

О каждом члене семьи Трифоновых она имела свое мнение. Больше всех Клавочка любила свою лагерную подругу — мою бабушку Женю. Считала ее благородным, святым человеком. Отдавала дань ее доброте, деликатности. Даже внешне она ей нравилась: она всегда восхищалась ее аккуратным носиком идеальной формы. Словатинскую она называла «самой интересной из женщин в семье Трифоновых, но неприятной старухой».

Та пользовалась в доме всеобщим уважением. По словам Клавы, когда Словатинская входила в комнату, все присутствующие замолкали. Про Татьяну она говорила, что у нее «вся жизнь скроена из кусочков». Такова была оценка портнихи. Действительно жизнь Татьяны и Юрия была разорвана на «кусочки» еще в детстве, когда были арестованы родители.

Юрия она очень любила и уважала за талант: «В народе говорят: Бог талантом человека метит!» По-моему, она любила отца еще и потому, что он напоминал ей сына Витасю. Ведь по возрасту они должны были быть ровесниками. Симпатия была обоюдной.

Из романа Юрия Трифонова «Время и место»:

...чаще других приходила в гости, даже жила неделями Екатерина Гурьевна, женщина лет пятидесяти, настрадавшаяся в местах отдаленных, потерявшая мужа, сына и квартиру в Москве, скитавшаяся по домам, живя, где чужой добротой, где своим трудом, ибо была портниха. Эта Екатерина Гурьевна Антипову нравилась: замечательно умела рассказывать о своих скитаниях и как-то странно, без горечи, без нытья, даже весело, то вспоминала шутки, то хороших людей, а люди ей попадались непременно хорошие, редко про кого скажет кратко, с неудовольствием: «Это был тип». Или: «Это была плохая женщина». И не хочет о таких распространяться.

Человек она была полезный: то шила, латала, перелицовывала что-нибудь, а то и в магазин сходит и суп сварит. Знакомые Ксении Васильевны давали ей заказы на шитье с радостью, брала она недорого. Только Таня и Ксения Васильевна не решались ни о чем попросить, потому что знали Екатерина Гурьевна не возьмет ни копейки. Но она сама им делала, без просьб.
Жизнь у Екатерины Гурьевны получалась несладкая — прописки московской нет, всегда будь начеку, чуть что, собирай манатки и сматывайся от одних добрых людей к другим. Разговоры с участковым — приятного мало.


Вскоре после возвращения из лагеря у Клавдии завязались любовные отношения с мужем сестры Бабаева. Она ему давно нравилась, а тут у них вспыхнул роман. Впервые после гибели мужа у нее появился другой мужчина. Позже она считала, что этот роман был «ни к чему», поскольку любила она только своего мужа. Но ей были приятны внимание и любовь, конечно, тайная. Через пару лет возлюбленный заболел и умер. Клава лежала в своей комнате и рыдала. Мать подошла и спросила: «Что ты горюешь по чужому мужу?» Суровая была у Клавочки мать, но, в общем, справедливая и прямая.

В этом они были схожи. Клавочка тоже всегда говорила в глаза то, что думала. Наживала себе этим неприятности, но тем же самым вызывала к себе уважение.

В семье Трифоновых ее вдовий роман вызвал полную растерянность. В каком-то смысле, бабушка Женя до конца дней оставалась в душе той девочкой, которая впервые увидела в доме своей матери Словатинской профессионального революционера Валентина Трифонова, полностью поразившего ее воображение.

В силу этих обстоятельств бабушка Женя не представляла в своей судьбе никого, кроме Валентина Трифонова и совершенно не могла понять Клавочку. Она продолжала почитать Валентина, на чем воспитывались и дети — мой отец Юрий и тетка Татьяна. Даже Клавочка поддалась этому и часто мне повторяла: «Мой муж не шел ни в какое сравнение с Валентином Трифоновым». Кроме того, бабушка Женя рассматривала брак, в первую очередь как союз ради рождения детей. Любовные отношения Клавочки с женатым человеком, да еще и с родственником, не укладывались в рамки ее представлений. К счастью, их дружеские отношения от этого не пострадали.

Бурные дискуссии разворачивались в доме Трифоновых из-за Сталина. Клава любила провоцировать на этот предмет мою прабабушку Словатинскую. Однажды в Серебряном бору кинула ей с вызовом:
- Как-то я пошла в Кисловодске гулять по парку и встретила Сталина и Серго вместе с моим мужем. Оказалось, что Сталин был совсем маленького роста, даже меньше Серго, и весь в оспе. Я видела его с близкого расстояния.

После этого моя суровая прабабушка отвернулась от нее, молча вышла из комнаты и год с ней не разговаривала.

С моей бабушкой Женей была другая проблема. Она не выносила Сталина так же сильно, как Клава. Но не решалась об этом открыто заявить. Клава говорила мне: «Трифоновы были трусы, боялись вслух слово сказать». Такова была большевистская дисциплина и такой застарелый страх сидел в них, что мать называла себя «пуганой вороной». Сын Юрий сердился — сколько времени можно всего бояться? А мать добавляла: «Вороны — мудрые птицы, сын, не относись к нам, воронам, презрительно».

Клава находилась в доме Трифоновых в тот мартовский день 1953 года, когда по радио начали сообщать об ухудшении здоровья Сталина, готовя народ к его кончине.

Она вспоминала:

Однажды я была у Трифоновых. По радио передавали сводку о здоровье Сталина. В этот день с утра не было газет. Я предположила, что что-нибудь случилось. Мне никто не ответил. Трифоновы любили промолчать. Когда услышали об ухудшении здоровья Сталина, Евгения Абрамовна вышла в свою комнату. Я пошла за ней и сказала: «Слава Богу! Эта сволочь помирает!». Евгения Абрамовна замахала на меня руками и шепотом сказала: «Ради Бога, тише. А то мама услышит».


Клава добавляла для меня:

— А все-таки я прозорливая женщина! Я возразила ей: «Что Вы, Евгения Абрамовна! Вот увидите: о том, что мы пережили, еще будут книги писать, а мы с Вами героями станем!»

Словатинская оставалась приверженицей Сталина, несмотря на гибель зятя, восьмилетнее заключение дочки Евгении и лагерный срок любимому сыну Павлу. Идейная убежденность стояла для нее выше личных привязанностей. Трифонов никогда не мог этого понять, хотя признавал все достоинства своей бабушки. Та спасла их с сестрой в годы репрессий и войны. Несмотря на преклонный возраст, героически работала, чтобы они ни в чем не нуждались. И следила за тем, чтобы они нормально окончили школу. Вместе с тем Трифонова ужасало, что его бабушка не только присутствовала на похоронах Сталина и трижды прошла мимо его гроба, но еще и втайне горевала. И он догадывался, что эти чувства были истинными, хотя глубоко запрятанными.

Из «Записок соседа» Юрия Трифонова:

Такую же искреннюю скорбь я наблюдал в собственной семье. Мать, прошедшая карагандинские и акмолинские лагеря, боялась, что будет хуже. Бабушка горевала от души. Она знала Сталина с 1912 года, когда он жил в ее квартире на Васильевском острове в Петербурге, знала по Секретариату ЦК, где семнадцать лет, с двадцатого по тридцать седьмой, работала дежурным секретарем у Стасовой. Бабушка не пострадала. Но вся ее семья — сын, дочь, зять — попала под колеса тридцать седьмого. Зять, мой отец, расстрелян. Расстреляны почти все друзья. И, однако, книжечка главного палача «О Ленине и ленинизме» (первое издание, 1924 год) с надписью «Дор. товарищу Словатинской на память о совместной работе в нелегальное время. От автора» стояла на почетном месте в шкафу.

В тот мартовский вечер, когда сотни людей погибли под сапогами толпы — а я с двумя приятелями ходил по Сретенскому бульвару, чему-то неясно радуясь, наверное, запаху перелома, который чуялся в воздухе, и рядом, стиснутое оградой и домами, медленно ползло вниз, к Трубной, это темное, шаркающее, глухо стонущее, объятое горем, ужасом, любопытством, болью и бессмысленным бараньим одушевлением, еще не ведающее своей судьбы, бедное человеческое стадо, — в тот вечер бабушка трижды прошла в Колонном зале мимо гроба со Сталиным. Как старого члена партии, ее проводили какими-то безопасными подземными ходами. Бабушка умерла через четыре года и вряд ли успела понять умом и душою то, что произошло.


Первое, что сделала Клавочка, узнав о смерти Сталина — купила себе в подарок новые туфли. Имея красивые ноги, Клавочка придавала большое значение хорошей обуви. Но она не была бы собой, если бы не сделала широкого жеста. Она купила туфли не только себе, но и племяннице Татьяне. Та была полной сиротой. Ее мать — сестра Клавы — рано умерла, отец погиб на войне. Позже племянница рассказывала мне, что это были первые туфли в ее жизни. Держа их в руках, она даже плакала.

Отношение Клавы к смерти диктатора описано в рассказе моей тетки Татьяны Трифоновой
«Красные туфельки»:

«Ведь он же умер! Наконец его больше нет! Я должна сейчас же выйти на улицу, купить что-нибудь на все свои деньги, чтобы была радость!» Клавдия Михайловна достала из шкафа яркую, ни разу не надетую немецкую кофточку, серую с красными полосками... И, как всегда, прижалась губами к этому последнему подарку расстрелянного мужа. Посмотрела в зеркало и удивилась, что кофточка продолжает ей идти.

«Наконец-то я ее надела», — подумала она и побежала по длинному коридору к двери на улицу. Из двух комнат, от радиоприемников, несся громкий плач. Клавдия Михайловна махнула рукой.
«Идиоты, что они понимают?! Жить без любимых мужа и сына?! За что, за что? Лучшие годы! Стоп...» — остановила она себя. Не сегодня! Сегодня большой праздник!
Клавдия Михайловна добежала до нового углового универмага. Она знала, что она купит. Уже давно она видела на витрине очень красивые итальянские туфли. Ярко-красные. На высоченном каблуке. Но они были безумно дорогие...

— Эти?! — удивилась продавщица и кинула взгляд на то, в чем была обута Клавдия Михайловна... Клавдия Михайловна взяла туфли и уже притоптывала, надевая. Продавщица опять удивилась:
— Надо же! Сидят, как влитые! А как хороши на ноге! И идут к вашей красивой кофте!

Клавдия Михайловна, уладив все с покупкой, легкой походкой, не торопясь, вышла из магазина. Вот теперь она пройдется по своему городу так, как она это всегда умела и любила делать — счастливая красавица, которую ничто и никто не может сломить!


Не каждый прошедший лагерь умел так непосредственно радоваться жизни. Например, моя бабушка Женя после лагеря замкнулась на своей семье. Когда ей еще не было пятидесяти лет, она уже одевалась, как старая женщина. Всегда носила однотипные платья с белым воротником, как школьная учительница. И имела одну и ту же прическу — короткие, седые волосы. Она полностью оградила себя от внешнего мира детьми, внуками, работой в школьной библиотеке, сочинением детских скетчей для радио.

                      
                       © из семейного архива

К.Бабаева и Е.Лурье-Трифонова с внуками Машей и Женей, Красная Пахра, 1972 год.

Бабушка очень редко комментировала негативные явления, при мне никогда не вспоминала про лагерь. Большевистская конспирация!

Последний этап

Когда под руководством Михаила Горбачева началась перестройка, Клаве оставалось жить недолго. Тем не менее, она успела дать оценку новому правителю в присущей ей экстравагантной манере:
— Вначале он мне нравился. В отличие от всех предыдущих правителей, он был хотя бы элегантен. На нем хорошо сшитый костюм, шляпа. Но потом я в нем разочаровалась. Уж больно он старается быть приятным, заигрывает с народом.

Или:
— Для России нужны другие масштабы, не такие, как перестройка.
— Какие же?
— Революция, например.

Незадолго до смерти я спрашивала ее: «Клавочка, кого ты чаще всех вспоминаешь?» Ее ответ меня удивил: «Моего отца. Он был очень умным человеком. Когда произошла революция, отец сам пошел к коммунистам и предложил им свое имущество и пекарню. У него было два дома: один был построен для семьи, другой в два этажа служил одновременно пекарней и общежитием для рабочих. Пекарню у отца забрали, его не тронули, оставили работать управляющим. Но вскоре отец умер. Он не дожил «до всех ужасов».

Одна из клавиных мудростей, которую она мне часто повторяла, звучала так: «Лучше с умным потерять, чем с дураком найти». Я не сразу осознала, что имелось в виду. Разве хорошо терять? И что можно найти с дураком? Но со временем поняла, что имелось в виду.

К своей матери Клавдия всегда относилась сдержанно: «Она была очень современная. Рано отдала меня на воспитание в купеческий дом бабушки с дедушкой: богатых, но примитивных людей. До сих пор не понимаю, зачем меня надо было отсылать из дома». Однажды в юности, поссорившись с мужем, она вернулась к матери. Но та не приняла ее, сказав: «Возвращайся обратно в свою семью». Мать была совершенно права, но это лишь усилило впечатление, что от нее хотели отделаться.

Клавина мать часто вспоминала одну из своих подруг, которая ей говорила: «У тебя очень хорошие дети. Но, пожалуйста, приходи ко мне без них». В некотором смысле подобное заявление соответствовало стилю ее собственного отношения к своей дочери.

Мне нравились нестандартные, смелые суждения Клавочки. Так, она могла в старости озадачить свою подругу Ванду Артеменко, прошедшую с ней лагерь:
— У тебя был роман с моим мужем?
— Нет, что ты!
— Ну и напрасно. Виталий был очень интересный мужчина.

Клава обо всех рассказывала с удовольствием и всех вспоминала спокойно. А о своем сыне Витасе говорила неохотно. Когда я ее спрашивала о нем, она только коротко отвечала. Теперь я понимаю, что воспоминания о сыне доставляли ей особую боль.

Она не боялась смерти. Говорила мне, как однажды почувствовала, что жизнь уходит из нее. И успела подумать: «А умирать приятно». И не раз повторяла: «Я давно зову смерть, а она все не идет».

В одну из наших последних встреч она неожиданно сообщила, что в старости человек и его взгляды сильно меняются, приобретая иной угол зрения. «Вот я стала теперь верующей», — заявила она. И перекрестилась. Ведь в гимназии она учила закон Божий и знала молитвы. Теперь она стала молиться, обращаться к Богу. И надеялась в другом мире встретить всех, кого любила.

В некоторых вопросах она начала проявлять непривычное для себя безразличие. Вдруг она сказала мне, что зря вышла замуж, не надо было выходить замуж за коммуниста. Я удивилась: «Но ведь ты его любила. Значит — не зря». — «Да, я его любила».

Но в главном она оставалась такой, как раньше. Она продолжала быть критичной, считая несправедливым, что на ее долю выпала такая тяжелая жизнь. И была по-прежнему насмешливой:
— Думаю, что за свои страдания я попаду в рай! — говорила она мне и смеялась.

Ругать Сталина она не переставала. Но когда я заметила, что Сталин был, наверное, сумасшедший, она бурно возмутилась: «Ничего подобного. Это был гениальный политик! Такой интеллект!» Слово «интеллект» было сказано с типичной клавиной интонацией.

Под конец она полностью утратила веру в революцию. Поэтому так невозмутимо могла ответить на мой вопрос:
— Не напрасна ли была революция?
— Напрасна, как мы теперь видим.

Она продолжала вспоминать «Юрочку», который умер раньше нее. Ей казалось, что из-за ранней смерти он не успел написать еще чего-то важного и значительного. Когда находилась в больнице старых большевиков, то страшно негодовала на старух из своей палаты, которые не знали и не читали Юрия Трифонова. В знак протеста даже вышла из комнаты.

Успела подключиться и к моей семье. Говорила мне о моем муже: «Береги Андрюшу». Нашей дочке Кате было лет 10, когда она впервые услышала от Клавочки о лагере. Катя заинтересованно переспросила:
— В каком лагере?
Клавочка не растерялась:
— В пионерском. Я там была вожатой.

Вначале у нас были две дочки Катя и Нина, о чем Клава безапелляционно заявляла: «Девочки — барахло». Потом родился сын Миша.

Клавочка и тут высказалась нестандартно:
— Что вы дали мальчику имя Михаил? Мужчине обязательно нужно иметь имя с буквой «Р». Например — Александр Македонский, Борис Годунов, Юрий Трифонов. Иначе он не станет мужественным.

В 1989 году режиссер Дарья Виолина, внучка заключенной АЛЖИРа Лидии Виолиной сняла документальный фильм об узницах лагеря — «Мы будем жить». Фильм был показан 30 сентября 2009 года по каналу российского телевидения «Культура» и получил много призов. Один из эпизодов был посвящен Клавочке.

Клава показывала корреспондентам фото своего мужа: Виталий Бабаев был снят в полный рост. Высокий, элегантный молодой мужчина. И рассказывала: — Посмотрите на этого сэра. И вот этого сэра расстреляли! За что? Здорового мужика в 38 лет! О, он был большой поклонник Сталина, чего нельзя сказать обо мне. Самый преданный человек в партии. Очень способный и интересный.

— После войны в лагерь к моей подруге Варечке Бараташвилли приехал ее сын Ладо. Он мне сказал: «Я был у Вашей матери». И опустил голову. Я закричала: «Говорите! Говорите!» Он ответил: «Да, Вашего сына нет в живых. Он погиб на Ленинградском фронте». А потом встал передо мной на колени и попросил: «Не надо плакать».

—А я, вот, — добавляла она с удивлением и как бы извиняясь за себя, — все еще живу.

Она подошла к окну своей комнаты в квартире племянницы и посмотрела вниз из окна панельного дома на унылый пейзаж и скучный двор. Она, урожденная москвичка, доживала свой век в блочном доме спального района у метро «Текстильщики» и чувствовала себя здесь неуютно.

В том же 1989 году Клавочки не стало. Последними ее словами были: «Переверните корзину вверх дном». Племянница повернула ее на бок и вскоре ее душа отлетела. Это она себя назвала корзиной?

Клавочка покоится теперь на Останкинском кладбище. Хотя жизнь у нее была тяжелой, характер у нее был легкий. На фотографии, которую она выбрала для своего надгробного камня, она улыбалась. Ей хотелось, чтобы мы такой ее помнили — улыбающейся, несмотря на тяготы жизни. И хотела нас всех, кто к ней приходил, продолжать поддерживать своей улыбкой.

Общество «Мемориал». Жертвы политического террора в СССР. http://lists.memo.ru/index2.htm
Буквально через дорогу от кладбища еще до недавнего времени можно было видеть покосившееся каменное двухэтажное здание — бывшую пекарню ее отца.

* * *

Она оказалась права: об узницах АЛЖИРа действительно заговорили, стали писать книги, создали музей «Мемориал», установили памятники, сняли фильм. Тем не менее, всем диктаторам, включая Сталина, история оказывает гораздо больше внимания: их чаще вспоминают, им посвящено множество книг. А людей, ими сосланных, замученных, уничтоженных, забывают.

Анна Ахматова написала в «Реквиеме»:

Хотелось бы всех поименно назвать.
Да отняли список, и негде узнать...

Теперь в обществе «Мемориал» такой список существует. Но в нем приводятся лишь скупые факты и цифры. В перечне имен отсутствует главное — судьбы и характеры этих людей. В лучшем случае, приводятся краткие справки:


Бабаев Виталий Евдокимович
Родился 3.05.1899 г., мест. Освея Витебской губернии; русский; образование высшее; исключен из ВКП (б) в июле 1937 г.; управляющий всесоюзной конторой «Стальсбыт» Наркомата тяжелой промышленности СССР. Проживал: Москва, Большой Харитоньевский переулок, д. 9, кв. 21.
Арестован 21 августа 1937 г. Приговорен: ВКВС СССР 25 ноября 1937 г., обв.: вредительстве и участии в антисоветской троцкистской террористической организации.
Расстрелян 26 ноября 1937 г. Место захоронения — Москва, Донское кладбище. Реабилитирован 14 марта 1956 г. ВКВС СССР.


Источник: Москва, расстрельные списки — Донской крематорий.

Бабаева Клавдия Михайловна
Родилась в 1901 г., г. Москва; русская; Приговорена: ОСО при НКВД СССР 4 декабря 1937 г.. Обв. : как ЧСИР. Приговор к 8 годам ИТЛ. Прибыла в Акмолинское ЛО 12.01.1938 из Бутырской тюрьмы г. Москвы. Освобождена 14.11.1945.


Источник: Книга памяти «Узницы АЛЖИРа».

Продолжение
Tags: Тангян, Трифонов, мемуар, трагедии ХХ века
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Дали солнечную погоду

    (с) Сергей Варшавчик Но пока прохладно. На днях обещали "включить" лето. +13°...+14°, .

  • День Победы без фронтовиков

    (с) Сергей Варшавчик Зато был парад и пролёт боевых самолетов, несмотря на плохую погоду. По многолетней традиции я пришёл в этот день в парк…

  • Цена Победы

    (с) Сергей Варшавчик "А в Вечном огне видишь вспыхнувший танк, Горящие русские хаты, Горящий Смоленск и горящий рейхстаг, Горящее сердце…

promo warsh september 8, 2012 14:52 35
Buy for 500 tokens
    (с) warsh Посетить Париж и не побывать на Эйфелевой башне, это всё равно, что познакомиться с девушкой и... не потанцевать с ней.     (с) Анна Варшавчик Ничего удивительного, что встреча со всемирной достопримечательностью окрылила меня.     (с) warsh…
Comments for this post were disabled by the author